Белла Верникова Из книги “Прямое родство”
Как человека, мы способны
любить свой город или не любить.
Чему дано в одно соединить
людей живущих и когда-то живших,
архитектуру, говор, склад ума,
вечерний запах моря на остывших
от зноя улицах, где мы живем,
как на ветру, во времени своем.
Чему?
Наверно, чувству твоему
спокойствия в известняковых стенах,
автоматизму в повседневных сценах
общенья с говорливыми людьми,
привязанности к лицам и пространству,
организованному на века.
Жизнь безутешна тем, что коротка,
но здесь идет и клонит к постоянству.
***
Вадиму Ярмолинцу
Когда садятся в летний день за стол,
и женщины выносят в сад салаты,
картошку, водку, свежий разносол,
мужчины наливают, и пошел
обед в беседе незамысловатой,
я подставляю рюмку и беру
свой хлеб и что положено в придачу –
я с ними не монахиня в миру
и не зверек, забившийся в нору,
а друг, к друзьям приехавший на дачу.
Я выросла и не таю обид
на то, что не умею, как другие,
весомо жить. Мне просто делать вид,
что я живу, как следует. Мой щит –
веселый нрав и помыслы благие.
Пока никто не умер из родных,
а если заболел, то простудился,
легко мне череду забот дневных
прервать, витая в облаках иных,
чем те, откуда дождь на сад пролился.
ИЗ ПИСЬМА
В тот миг посильного участья
в его лирических картинах
сочла б за счастье
Ваше «здрасте» лукавое,
Лев Константиныч!
Я повела бы Вас в Отраду,
меня ведь тоже гонит ветер
на улицы.
Свернем направо,
здесь жил когда-то некто Скведеръ
Ф.Я. – поляк, еврей иль немец,
он трехэтажный дом отгрохал
с причудами.
А дальше, в сквере,
стоит одесское барокко,
окрашенное лишь с фасада,
по стенам лозы винограда…
я Вам бы заварила чаю,
и то, что в памяти сокрыто,
возникло бы в моем молчанье,
как звук, когда строка забыта.
***
Не выйти в мир первопричинный,
не жить в четвертом измеренье.
На Пушкинской галдеж грачиный,
домов столетнее смиренье,
чередованье светлых пятен
и тени от листов платана…
В пласты обыденных понятий
я вглядываться не устану.
Всего полдела их разметить,
отождествить, с веками, с нами…
то, что не названо, суметь бы
назвать своими именами.
ТАНГО НА ТРОЛЛЕЙБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ
Целуются, и рук не расплести.
Из ночи выйти в день они должны.
Пока не сказано «прости»,
не потеряй, не упусти…
как волосы душисты и нежны.
Мы тоже выходили поутру,
обласканы свечением ночным.
Родная, слов не подберу,
тебя я помню на ветру,
стелились волосы твои, как дым.
Целуются, не зная, что их ждет.
Тебя и наше утро не вернуть.
Троллейбус первый подойдет,
обыденная жизнь пойдет,
не ведаю, куда нам ляжет путь.
Целуются, и рук не расплести.
Из ночи выйти в день они должны.
Пока не сказано «прости»,
не потеряй, не упусти…
как волосы душисты и нежны.
НА ВЫСТАВКЕ ХУДОЖНИКА СИНИЦКОГО
Олегу Губарю
Нам свойственно в служебном помещенье
хранить благонамеренность лица.
Не так уж и страшимся подлеца
доносчика и сплетника, а все же
предпочитаем о себе молчать
и говорим о модах, о футболе,
о рок-ансамблях с теми, кто моложе.
Душа заиндевеет и не сможет
в себя вглядеться, чтоб других понять
и различить, кто в здравии, кто болен.
Я встала у окна, закончив до обеда
все срочные служебные дела.
На улице шел снег, и тихая беседа,
как свежий воздух, в комнату вплыла.
О жизни разговор простой и горький
меж нас мосток доверия воздвиг,
на пробужденье заиграл нам зорьку
исповедальный русский наш язык,
обеденный подкрался перерыв,
заснеженные двери отворив.
Хотелось праздника, и белизна округи,
деревья пышные, пушистые кусты,
следов цепочки, снегопад без вьюги
слагали фон протяжной чистоты,
на нем цветет живое впечатленье,
и мы пошли с приятелем в музей.
Негромкий южнорусский корифей
встречал, еще работая пейзажи,
свой девяностолетний юбилей,
но до открытья выставки не дожил.
От раннего этюда – домик белый
в районе Мельниц, зарисован в год
пятнадцатый – до близких к нам работ
(мы помним этот берег порыжелый
и дикий пляж у кромки теплых вод)
в двух залах жизнь художника идет,
в пристрастиях и красках постоянна,
как будто ей известно наперед,
что хрупкую подробность мест
желанных
холст сохранит, а время заметет.
Мы выбрали на память по картине,
мой спутник взял Большефонтанский мыс,
я – натюрморт, накрытый к чаепитью,
и сумерки в окне. Мы обнялись
с художником по-братски, будто сами
отчалили туда, где с небесами
сливаются моря, – за край земли
уходят те, что напряженно шли.
Последний инок южнорусской школы,
как пламенеет облако вдали!
Источник: vadimyarmolinets.com